— Ну что же ты? Служи, — требовал посетитель, размахивая подцепленным на вилку кусок мяса.

Валет не двигался, только чуть отворачивал морду, а взгляд его становился отсутствующим, тусклым и вообще каким-то несобачьим. Казалось, он хотел сказать: «Чего дурака-то валяешь? Давай, раз позвал, или я пойду…»

— Нет, ты служи! — с пьяным упорством настаивал посетитель, Ишь, лентяй!

— Нэ будэт он, — заявлял Гиви, с грохотом сметая на поднос грязную посуду, — Валэт нэ служит.

— Это еще почему?

— Нэ служит — и все.

Гиви сообщал это с каким-то злым удовлетворением. То была его маленькая месть тем, кто давал ему щедрые чаевые, а главное, самому себе, очень любящему их получать.

— Ну и пусть катится… — Посетитель демонстративно отворачивался от Валета, а кусок доставался Пуговке — разбитной вертлявой собачонке, прозванной так то ли за пару круглых черных глаз, то ли за блестящий кончик носа с двумя дырочками-ноздрями.

А Валет снова ложился на прежнее место и смотрел, как подпрыгивает и крутит задом Пуговка, как мелькает в бешеном ритме ее куцый хвост, каким лицемерно-благоговейным восторгом светятся глазки. Ему нравилась Пуговка. Она чем-то напоминала подругу его юности Альму, такую же вертлявую и шуструю. Когда Пуговка виртуозно проглатывала на лету очередной кусок шашлыка, Валет так отчетливо представлял его вкус, что пасть наполнялась слюной, а брюхо мучительно ныло от голода. Но он не испытывал при этом ни зависти, ни злобы. И был совсем уж далек от мысли осуждать Пуговку и других ничейных собак за то, что они служат. Просто они умели это делать, а он — нет. Он был Валетом, который не служит. «Нэ служит, и все», — как говорил официант Гиви и — нет худа без добра — покровительствовал ему именно за этот недостаток.

К полуночи, проводив последнего посетителя и вполголоса ругнувшись ему вслед, Гиви допивал за стойкой початую бутылку «Цинандали» и подзывал Валета.