— Ну, иди сюда, собака. Хорошая собака. Совсэм глупая собака.

Он ставил перед Валетом до краев полную миску. Остатки харчо, косточки с ошметками жира и мяса, корки сыра — словом, настоящий пир. Каким бы голодным ни был Валет, ел он всегда обстоятельно, неторопливо, и никогда не закапывал излишки впрок — в этом тоже было его отличие от других ничейных собак.

Откуда ни возьмись, появлялась Пуговка. Глаза ее смотрели на Валета благоговейно и преданно; горячее гибкое тельце льнуло к нему, ласкалось, а кончик носа тем временем тянулся к миске.

Валет подвигался, освобождая ей место. Ему была приятна ее близость и ласка, пусть даже не вполне искреннняя. Давно прошло время, когда он безумствовал из-за любви, дрался в кровь, а, завидев на улице свою Альму с соперником, неистово рвал цепь, испытывая при этом такую муку, будто был привязан этой цепью за самое сердце. Измены нынешних подруг мало его трогали, а если он иногда и задавал их кавалерам трепку, то лишь потому, что те задирались сами.

Чувства в нем вообще будто притупились, умерли. Остались лишь инстинкты, привычки да инерция прошлого. Того прошлого, когда Валет еще не был ничейным, имел хозяина и жил в будке во дворе, огороженным высоким забором, на калитке которого была прибита дощечка:

Валет не умел углубляться в воспоминания, как это делают люди, но он и не умел ничего забывать. Прошлое продолжало жить в нем — сложный, путаный клубок запахов, красок, ассоциаций. Счастья, горечи, боли. Временами оно давало о себе знать и ныло мучительно и долго.

Валета волновал запах новых ботинок, потому что напоминал о хозяине. Пятеро щенков в корзине жмутся друг к другу, щурясь от внезапного яркого света. Огромная рука плывет над ними, останавливается, приближается, От нее пахнет кожей и сапожным клеем — резкий незнакомый запах. Валет впивается в эту руку, на секунду чувствует на языке вкус крови и, получив тумака, визгливо лает. Впервые в жизни. Оскалившись, он ждет новой атаки, но человек смеется: