Алексей Иванович встал.
— Заходите! Покушайте! — она сказала это так искренне и задушевно, что все шашлычники отдыхают — всё-таки Европа.
Санёк-питерский спросил:
— А далеко здесь до кассы?
— Да нет, вон, где набережная кончается.
— Надо сходить, — вздохнул Санёк, поглядывая на Алексея Ивановича.
— Вы идите, а мы посидим, — как можно вежливее, сквозь зубы, выдавил Алексей Иванович.
У меня никогда не хватило бы духу так в наглую отшивать соотечественников, и я посмотрел на Алексея Ивановича с благодарностью. И виновато — на Саньков. Ну, они и пошли.
Мы не стали заходить внутрь, прошли в огороженное оранжевой плёнкой то ли от других ресторанчиков, то ли от ветра пространство, выбрали ближний к морю столик и обрели покой. Было тихо и хорошо. Но пришлось говорить — подошла наша милая пеструшка. Звали её Яна. Родом она была с Украины.
— Ты как? — зная мои хвори, спросил Алексей Иванович.
Мне пришлось долго бы объяснить, и всё равно никто бы ничего не понял, потому я просто кивнул.
— Пол-литра сухого красного вина, только какого-нибудь именно вашего, местного вина.
— О! У нас есть отличное домашнее вино.
— И сыра! — подал-таки я голос.
— Я принесу вам фету! — торжественно объявила пеструшка.
— Несите.
Когда она ушла, Алексей Иванович спросил:
— А что такое фета?
— Какая разница? — вопросом на вопрос ответил я.
Вино и фету Где-то в середине трапезы снова появились Саньки… Впрочем, это было уже неважно… В гостинице прочитали вечернее правило, затем не могли остановиться и стали читать благодарственные молитвы, потом — просительные. Спать не хотелось. Кто-то из нас заглянул в шкаф и там обнаружил тёплые одеяла. Укутавшись, всё-таки легли и тут же уснули. Самое яркое впечатление утра — свисающие над балконом гранаты. 5 ноября, в Москве — мороз, а тут… Вот полицейский участок напоминал обычное районное почтовое отделение: сотрудники огорожены деревянными барьерами со стёклышками, на стенах — такие же плакаты, только на греческом.