Постоянно повторяющиеся — начиная с Эпикура или даже с софистов, а в особенности в новое время, с Гоббса — попытки человеческой мысли отвергнуть это начало и утверждать возможность общественности на почве одного лишь разумного согласования единичных эгоистических воль в корне ложны и несостоятельны. Прежде всего, такое утверждение само по себе остается софизмом: никак нельзя вразумительно доказать, что человеку для его личного интереса полезно, напр., умереть для защиты родины, или даже воздержаться от обмана, воровства и насилия и там, где они могут пройти незамеченными и ненаказанными. А затем нужно еще показать, как возможно такое согласование воль: ведь для него необходимо восприятие чужой воли, непосредственное живое отношение к некому «ты», а последнее — как это легко было бы показать — уже предполагает привычное сознание принадлежности к «мы». «Мы» есть лоно, из которого произрастает и в котором утверждено всякое отношение между «я» и «ты». Всюду в жизни, где какое-либо «я» почему-либо не имеет живой интуиции «ты» через сопринадлежность обоих к общему «мы», общение становится невозможным, как бы полезно оно ни было: таково, напр., отношение к члену чужого народа, как к «гою», «нечистому», «басурману» и т. п. Другой человек может быть здесь в лучшем случае использован как орудие или животное, но «общения» с ним быть не может. Все теории, выводящие какие-либо формы общения из сочетания индивидуальных эгоистических воль, ложны: даже типически утилитарное общение на почве экономического обмена предполагает элементарную солидарность, доверие между людьми, иначе оно либо вообще невозможно, либо гибнет, выражаясь в попытках взаимного ограбления. Всякое общение предполагает какое-то единство быта, нравственных понятий, — словом, какое-то взаимное «понимание», наличие «общего языка» — в буквальном и переносном смысле слова; и эта общность сама никак не может «произойти» из сочетания разрозненных воль, потому что это сочетание ее уже предполагает.