повествование о Пилате, уверяет Берлиоза и Иванушку Бездомного: "Имейте в

виду, что Иисус существовал" [3]. Да, Иешуа – это Христос, представленный

в романе как единственно истинный, в противоположность евангельскому,

измышленному якобы, порожденному нелепостью слухов и бестолковостью

ученика. Миф об Иешуа творится на глазах у читателя. Так, начальник

тайной стражи Афраний сообщает Пилату сущий вымысел о поведении бродячего

философа во время казни: Иешуа – вовсе не говорил приписываемых ему слов

о трусости, не отказывался от питья. Доверие к записям ученика подорвано

изначально самим учителем. Если не может быть веры свидетельствам явных

очевидцев – что говорить тогда о позднейших Писаниях? Да и откуда взяться

правде, если ученик был всего один (остальные, стало быть, самозванцы?),

да и того лишь с большой натяжкой можно отождествить с евангелистом

Матфеем. Следовательно, все последующие свидетельства – вымысел чистейшей

воды. Так, расставляя вехи на логическом пути, ведет нашу мысль М.

Булгаков. Но Иешуа не только именем и событиями жизни отличается от

Иисуса – он сущностно иной, иной на всех уровнях: сакральном,

богословском, философском, психологическом, физическом. Он робок и слаб,

простодушен, непрактичен, наивен до глупости. Он настолько неверное

представление о жизни имеет, что не способен в любопытствующем Иуде из

Кириафа распознать заурядного провокатора-стукача. По простоте душевной

Иешуа и сам становится добровольным доносчиком на верного ученика Левия

Матвея, сваливая на него все недоразумения с толкованием собственных слов

и дел. Тут уж, поистине: простота хуже воровства. Лишь равнодушие Пилата,

глубокое и презрительное, спасает, по сути, Левия от возможного