преследования. Да и мудрец ли он, этот Иешуа, готовый в любой момент

вести беседу с кем угодно и о чем угодно?

Его принцип: "правду говорить легко и приятно" [4]. Никакие

практические соображения не остановят его на том пути, к которому он

считает себя призванным. Он не остережется, даже когда его правда

становится угрозой для его же жизни. Но мы впали бы в заблуждение, когда

отказали бы Иешуа на этом основании хоть в какой-то мудрости. Он

достигает подлинной духовной высоты, возвещая свою правду вопреки так

называемому "здравому смыслу": он проповедует как бы поверх всех

конкретных обстоятельств, поверх времени – для вечности. Иешуа высок, но

высок по человеческим меркам. Он – человек. В нем нет ничего от Сына

Божия. Божественность Иешуа навязывается нам соотнесенностью, несмотря ни

на что, его образа с Личностью Христа.Но можно лишь условно признать, что

перед нами не Богочеловек, а человекобог. Вот то главное новое, что

вносит Булгаков, по сравнению с Новым Заветом, в свое "благовествование"

о Христе.

Опять-таки: и в этом не было бы ничего оригинального, если бы автор

оставался на позитивистском уровне Ренана, Гегеля или Толстого от начала

до конца. Но нет, недаром же именовал себя Булгаков "мистическим

писателем", роман его перенасыщен тяжелой мистической энергией, и лишь

Иешуа не знает ничего иного, кроме одинокого земного пути, – и на исходе

его ждет мучительная смерть, но отнюдь не Воскресение.

Сын Божий явил нам высший образец смирения, истинно смиряя Свою

Божественную силу. Он, Который одним взглядом мог бы уничтожить всех

утеснителей и палачей, принял от них поругание и смерть по доброй воле и

во исполнение воли Отца Своего Небесного. Иешуа явно положился на волю