— А подумать не мог, дурень? Давай ее сюда.
Велька нехотя ссыпал фасолевую элиту бабушке в ладонь.
— Божечки ты мой, — закручинилась бабушка, перебирая жалкие остатки. — Ну вот что теперь с ней делать? С рогатки пулять?
— Бабуль, ну давай в другой раз посадим, а? Полмешка, нет, целый мешок. Я сам все посажу, честно-честно, — предложил Велька вдохновенно.
— Потом поздно будет, сейчас надо было сажать, — вздохнула бабушка. — Иди лебеду дергать! Ох ты Господи…Пойдем, Витенька, до моркови.
Велька, облегченно вздохнув, с радостью кинулся на выкорчевывание сорняков, мимоходом успев погрозить кулаком покатывающему со смеху Витьке.
— Ты бы что сказал, — упрекнула бабушка деда. — Без фасоли мы теперь.
— Та ну ее, — отмахнулся дед. — Нужна она мне сто лет, фасоля та.
— О, гляньте на него! Такой же, — поджала бабушка губы. — Ну давай, давай, повыкидай тогда все с брички.
Дальше в тот день все пошло кувырком. Бабушка, решив очевидно, что с Вельки взять нечего, переключилась на деда. Она, согнувшись, шла вдоль длинных рядков моркови и лука, быстро, но тщательно выщипывая самые мельчайшие сорняки, и бурчала себе под нос что-то по его поводу. Тот отмалчивался, методично собирая с невысоких кустиков картошки ярко-красных личинок колорадского жука в банку с керосином. Велька с притихшим Витькой старались не отставать от бабушки.
Полдня пролетели незаметно. Закончив, они все уселись в тени, под телегой. Бабушка достала из сумки и развернула полотенце с грушевыми пирогами. Отламывая по кусочку, она торопливо и аккуратно их жевала, держа ладонь под подбородком — ловя крошки. Витька вовсю уже хрустел печеньем, и прихлебывал лимонад из бутылки. Дед неспешно чистил яйца, такие маленькие в его больших пальцах, и макал их в крупную, насыпанную горкой на газете соль. Потом закусывал хрустящим огурцом с горчящей темно-зеленой кожицей и запивал все компотом из старой, еще фронтовой фляжки. Велька задумчиво выгрызал мягкую сладкую сердцевину пирога, оставляя жесткую корку, и глядел, как два больших черных муравья хищно тащат куда-то алую личинку колорадского жука. Та вяло изгибалась в цепких челюстях — наверно, чувствовала, что конец ее близок.