У нее не было никаких «потаенных» мыслей, которые ей было бы страшно или стыдно поведать миру. Если ее спрашивали, она отвечала именно то, что она думает и о том, кто спрашивает, и о ком-либо другом, но она делала это настолько прямо, откровенно и без всякой агрессии, что люди редко обижались. В этом была основа ее невероятной внутренней цельности; люди с самого начала проникались к ней доверием, потому что они понимали: она никогда не скажет неправду — и, насколько мне известно, она никогда не лгала.

Нет, я собирался уничтожить ее дневники по другой причине — просто потому, что, когда она вела их, это было особое время для нее — время, когда она могла побыть наедине с собой, и я считал, что никто, в том числе и я, не вправе вторгаться в это пространство. Но перед самой своей смертью она показала мне на дневники и сказала: «Они тебе пригодятся». Трейя попросила меня написать о тех тяжких испытаниях, через которые мы прошли, и знала, что дневники понадобятся мне, чтобы передать ее собственные мысли.

Работая над «Благодатью и стойкостью», я прочел целиком все ее дневники (примерно десять больших блокнотов и множество компьютерных файлов). Оказалось, что там можно найти выдержки, относящиеся буквально к каждой из тем, затронутых в книге, а значит, дать возможность Трейе говорить самой, своими словами, в своей манере. Читая дневники, я убедился, что все обстоит именно так, как я и предполагал: там не было секретов, не было такого, чем бы она не поделилась со мной или со своими родными и друзьями. Трейя просто не делала различия между своей личной и социальной жизнью. Я думаю, что это проистекало именно из ее внутренней цельности и, как мне кажется, было напрямую связано с ее качеством, которое можно охарактеризовать только как бесстрашие. В Трейе была сила, сила абсолютно бесстрашная, и мне нелегко говорить об этом. Трейя не боялась потому, что ей нечего было скрывать от меня, от Бога или от кого угодно.