В прошлом веке во Франции жил психолог Куэ, разработавший систему суггестии (лечения с помощью внушения), прежде всего — аутосуггестии, в которой, среди прочего, рекомендуется, просыпаясь, каждый раз говорить: Сегодня я лучше во всех отношениях. Это замечательно! Если бы так действительно было, в один прекрасный день я стал бы святым. Во многих странах, в том числе и в России, и в Израиле, были лозунги, провозглашавшие, что с каждым днем жизнь будет становиться лучше: в следующей пятилетке, скажем, яблоки вырастут размером с дыни, а дыни — уж не знаю, с чем и сравнить. Но доказать такое невозможно, а вот без веры в это нельзя признать легитимность революции как способа преобразования мира. Если вы считаете, что история регрессирует, вы не станете революционером. Вы можете попытаться изменить свою личную ситуацию, но в таком случае не устраивают революций. Вы можете стать банкиром, а можете стать грабителем банков. Революционеры же по определению оптимисты, причем в широком историческом масштабе: пусть, мол, я погибну, но мир станет лучше. Это — общий подход, верный не только для России, которая всегда была и остается христианской страной, но ровно в той же степени для, скажем, Китая, где мессианских устремлений никогда не было, но Мао Цзэдун ввел их в обиход. Конфуцианская мораль видит идеал в стабильности, когда любые улучшения возможны только тогда, когда каждый будет работать, совершенствуя себя. Мао Цзэдун попал под иностранное влияние — и начал революцию.

У революций есть общие черты, и основная из них — характерное восприятие истории как детерминированного прогресса, и революция заключается в том, чтобы силой ускорить его ход, подтолкнуть его. Революция может потерпеть поражение, если ей не удастся свергнуть правящий режим, изменить существующий порядок. Возьмем, например, попытку русской революции 1905-го года. Она провалилась, так как монархия в этой стране была еще достаточно сильна. Предпринимались такие же неудачные попытки во многих странах мира, некоторые из них — совсем недавно. Иногда революционеров казнили, иногда им позволяли эмигрировать, писать мемуары — а для некоторых из них это было еще страшнее. Не знаю, кто чувствовал себя более счастливым — Троцкий или Керенский. Никто не пытался убить Керенского, но я не уверен, что это его радовало.