- Видите, дети, какую радость нам сегодня доставил музей.

Так почему же не доставить маме новую радость? Я ведь тоже могу подарить ей рисунок. И уж наверняка не хуже, чем у Натки, выйдет...

- Я нарисую маме птичку! - объявила сестра из другой комнаты.

Она уже раскладывала на столе бумагу и краски. Я не выдержал и крикнул:

- Подумаешь, задавака! И отдай, пожалуйста, мои краски. Я тоже собираюсь рисовать...

- Жадина!

- Я говорю, отдай!

- А вот и не отдам!

Ничего больше не говоря, я направился в переднюю, где обычно на гвоздике висит наша капроновая сетка-авоська.

- Всё равно не отдам! Всё равно! - захныкала Натка.

- Плакса-вакса-гуталин! На носу горячий блин! - передразнил я сестрёнку, как и всегда, когда воспитывал её.

- А ты... А ты!..

Но и мне и Натке вдруг надоело ссориться. Мы вместе засели за рисование. Ладно, пусть у неё будет птичка, зато я нарисую картину - зимний лес.

Через пять минут Натка спросила у меня:

- Ты скоро закончишь?

И так потом повторялось без конца: "Ты скоро... Ты скоро..."

Краем глаза я видел, что сама она стирала что-то резинкой, потом рисовала опять кисточкой, потом снова стирала и опять принималась рисовать.

Натка раскраснелась так, что казалось, будто она и щёки раскрасила акварельными красками. И вспотела вся - так старалась.

А у меня...

Я тоже старался. Но мой зимний лес получился таким зелёным и пёстрым, каким он не бывает даже летом. Я взял другой лист бумаги и нарисовал на нём одну-единственную ёлку. Подумаешь!.. Вот ёлка, а рядом нарисую пень, засыпанный снегом. Пень у меня вроде получился. Мне понравилось! Я нарисовал ещё один пень и тоже присыпал снегом. А вокруг - ещё и ещё... Я увлёкся и не заметил, как вышел у меня не зимний, а вырубленный лес...

- Ты скоро нарисуешь? - снова спросила у меня сестрёнка, размахивая своим рисунком над головой, как флагом. - А у меня уже сушится!..