И лишь два исключения делает преподобный: во-первых, при общении “с чадами Тайн Божиих”, то есть с истинно духовными единомышленниками; а во-вторых, при печали брата: “Дух смущенного или унывающего человека надобно стараться ободрить любовным словом”. Но и тут нужно быть рассудительным; неопытному же лучше и здесь молчать, особенно кто самого себя не устроил еще. “Аще себя не понимаешь, то можешь ли рассуждать о чем и других учить?” – говорил преподобный одному иноку. “Молчи, беспрестанно молчи, помни всегда присутствие Божие и имя Его. Ни с кем не вступай в разговор, но всячески блюдись осуждать много разговаривающих или смеющихся. Будь в сем случае глух и нем”. Несомненно, он и сам так поступал, особенно в начале иночества: “Человек должен обращать внимание на начало и конец своей жизни; в середине же, где случается счастье или несчастье, должен быть равнодушен”.

В частности, преподобный настойчиво советовал иноку строго “хранить себя от обращения с женским полом: ибо как восковая свеча, хотя и не зажженная, но поставленная между горящими, растаивает; так и сердце инока от собеседования с женским полом неприметно расслабевает”.

И даже в старости своей он дал такой совет одному семинаристу, впоследствии настоятелю монастыря, архимандриту Никону: “Бойся, как геенского огня, галок намазанных (женщин); ибо они часто воинов царских делают рабами сатаны...” И сам он, как сейчас увидим, был в начале монашества необыкновенно осторожен и решителен.

Еще можно было бы прибавить к этому сокровенному моменту первых дней монашества святого несомненное усиление в молитвенном подвиге; а затем и стремление к полному уединению, куда обычно влекутся сердца пламенных богомольцев. Но это осуществится несколько позднее; а теперь ему предстоит служение среди братии и сотрудничество своим духовным отцам игумену Пахомию и старцу Исаии, который был дан ему в духовные отцы при его постриге, коим он вверился с детским послушанием в ответ на их крепкую любовь к нему.