И далее: “Вред, о котором мы говорим выше, не составляет неизбежную личную принадлежность каждого человека еврейской расы, в этом вреде еврей виноват не столько индивидуально, сколько именно как член нации или сын своего народа”. Речь, стало быть, идет об идеологии, а не о расе. Другое дело, что прогнозы Ивана Сергеевича – что об историческом анахронизме евреев, что о славянской солидарности – до такой степени не сбылись, что это выглядит как бы и вызывающе. При всем том Аксаков, стремясь к объективности, при всех полемических издержках статей о еврейском вопросе буквально панегирик евреям слагает: “В основе просвещения, в основе всей духовной и нравственной деятельности современного человечества, – пишет он, – лежит то, что выработано Палестиной и Элладой, маленькою Палестиной и маленькою Элладой”, “Правда – не внешняя, формальная, а абсолютная, вечная правда нравственная, как высшая истина и сила, как начало начал, как Творец и Зиждитель мира, Добро и Любовь, одним словом, все нравственные идеалы, которыми живет и не может уже не жить человечество, как скоро они ему однажды открылись – от иудеев”.

Уживаться вместе и людям, и народам, и религиям всегда было сложно. Но в мракобесные годы царизма хоть говорить о том, что болит, разрешалось. Еврейский вопрос, как мы помним, волновал Достоевского и Чехова, Блока и Розанова, который в конце концов назвал евреев “нацией вечной эрекции”. Зациклены были на этом вопросе и наши последние цари. В воспоминаниях графа С.Ю. Витте есть любопытный в этом смысле эпизод: “В первые годы моего министерства при императоре Александре III государь как-то спросил меня: “Правда ли, что вы стоите за евреев?” Я сказал его величеству, что мне трудно отвечать на этот вопрос, и спросил позволения государя задать ему вопрос в ответ на этот. Получив разрешение, я спросил государя, может ли он потопить всех русских евреев в Черном море.