Когда я говорю, что евреи живут с ощущением превосходства, я не утверждаю, что это превосходство реальное, но оно нас характеризует. Это особое отношение к окружающему. Когда-то американцы жаловались на высокомерие израильтян. И в России жаловались. Теперь меньше. Существует множество анекдотов, которые евреи рассказывают о представителях других национальностей. Это, конечно, дурно. Это – шовинизм. Но ведь все рассказывают анекдоты про женщин. И про разные этнические группы... И кто такие анекдоты рассказывает, тому легче нажить врагов. Вообще, чем удачнее шутка, тем труднее простить ее автора.

Во всякой шутке, как известно, должна быть доля правды. Как в хорошей карикатуре. Если у человека нос большой, то на карикатуре он должен быть втрое больше. Как у де-Голля...

З.К.: де-Голль меня разочаровал. Девочкой я видела только шаржи на него, и как же я была удивлена, когда потом, на фотографии, его нос оказался всего лишь обычным французским носом...

Рав: Хорошая шутка целит в то, что существует на самом деле. И еврейская тоже. Я убежден, что большинство еврейских шуток сложено не про гоев, а про евреев. Потому что евреи – народ, живущий обособленно. Потому что о себе они знают правду, как ни о ком другом.

Шутка подобна искусству. Нужна дистанция. Нет дистанции, нет искусства. Чтобы смеяться над собой, опять же нужно дистанцироваться, взглянуть на себя со стороны. Если расстояние слишком мало, шутка не получится. Выйдет чересчур серьезно, не смешно. Если же оно слишком велико, шутка не долетит до цели.

Понять, почему люди смеются, тоже не так-то просто. По Бергсону, смехом выражается удовлетворение искусством. В этом смысле смех – своего рода аплодисменты. Смехом мы словно говорим: хороший анекдот, удачная шутка. Но бывает ведь просто смех. Человеку приятно – и он рассмеялся. Не над шуткой. Над тем, что вовсе не смешно. Над чужой бедой, например. Кто-то поскользнулся, упал, а другой смеется. Собственно говоря, шутки – как лекарства. Есть ядовитые, а есть абсолютно безвредные.