— Подожди, — остановил его Андрей. Трактористу показалось, что он слышит чьи-то шаги.

Андрей выпрямился, пристально вглядываясь в темноту. Густая и непроницаемая, она висела перед глазами, слабо колыхаясь, то наступая на светлое пятно костра, то отступая, и нельзя было разглядеть, что делается в трех шагах. Набоков уже полуоткрыл рот чтоб крикнуть: «Иван Савельевич, это вы?», — но в это время на свет неожиданно выплыла странная, причудливая фигура с огромной головой.

Леня поднял глаза да так и замер. Фигура засопела, пошевелилась, и к ее ногам внезапно что-то грохнулось.

— И чего это вы принесли? — обрадовано закричал Набоков.

— А вот смотри... рухлядь всякую! — шумно вздохнув, заговорило знакомым голосом «странное существо».

И тут только Леня разглядел, что у костра стоит Савушкин. Иван Савельевич снимал с головы согнутые из прутьев большие кольца, опутанные сетями, а у его ног на песке лежала потемневшая от времени широкая доска.

Принимая от Ивана Савельевича громоздкую поклажу, оказавшуюся старыми вентерями, тракторист сказал:

— Долго ж вы ходили! А мы тут...

— Да ведь и не близко. В самом что ни на есть конце острова был — там, в верховьях воложки, — устало ответил Савушкин, распахивая шубняк. — Пить хочу. Уморился что-то.

— Иван Савельевич, я сейчас! — крикнул Леня.

Он хотел сбегать к реке с берестяным стаканом, но Савушкин остановил его.

Присев перед вентерями, Иван Савельевич вытащил из сетей большую заржавленную банку.

— Полную зачерпни. Чайку вскипятим, — проговорил он, вскидывая на Леню глаза. — Да гляди в воду не свались.

Немного погодя жестяная банка уже стояла на горячих угольках, и мальчик хлопотал возле нее, подкладывая то справа, то слева тоненькие прутики, сразу весело загоравшиеся.

Савушкин сидел на принесенной им доске и рассказывал: