Дедушка ушел к себе на пасеку. Бабушка, надев специальную ватную рукавицу, ловко прилепляет к раскаленной стенке тандыра сырые лепешки. Я, повесив на плечо кетмень, направляюсь в огород. Бабушка останавливает меня: "Ты еще слаб!". Но я в таких случаях умею разговаривать с женщинами и окончательно убеждаю ее пословицей: "В работе тело крепнет".

Подрубая и откидывая с грядок сорняки, я то и дело слышу голос бабушки: "Эй, Саиджан, а ты любишь, если в шурпу кладут душистые горные травки?" или "Саид, ягненочек мой, а не испечь ли для тебя пирожки с тыквой?". Потом бабушка идет в курятник и громко отчитывает какую-то несушку: "Ах, мохноногая, и не могла ты снести для гостя яичко покрупнее?".

На огороде хорошо: щекочет в носу от резкого запаха помидорных листьев и морковной ботвы, малыш-кузнечик усаживается прямо на носок моих кед, солнце прогревает спину. Наработавшись до жаркого пота и приятного томленья в плечах, иду в глубь сада. Здесь у маленького хауза стоит широкий деревянный топчан - чорпая, застеленная домотканым паласом, заваленная курпачами и подушками. Укладываюсь поудобнее и смотрю на небо сквозь ветки деревьев.

Тишина окутывает мягко, словно бархатом, и по этому бархату шьют свои узоры гуденье шмеля, шепот листьев, торопливое бормотанье воды в арыке, втекающем в хауз... Или нет, это тихая музыка дня, сложенная из множества звучаний, ее слагают и трепет трав, и дальняя жалоба горлинки, в ней каким-то образом участвуют пробегающие по листьям солнечные блики, дрожащая сетка света и тени, брошенная на пестроту одеял. На стволе вишни вздрагивает от ветерка белесая старая шкурка богомола, ее хозяин, уже в новой, ярко-зеленой одежке, качает свою невидимую люльку - взад-вперед, взад-вперед. Не меня ли укачивает? Я засыпаю легким, блаженным сном...

------

День пронизан золотым солнечным светом, течет медлительно, весомо; так стекает мед, когда наклоняют соты над фарфоровой касой.