Я должен признаться, что иду на некоторый риск, сознательно выходя за рамки привычной экзегезы библейского текста, которая считается неотъемлемой частью любой христианской проповеди и учения. На это меня тоже вдохновил Уолтер Брюггеманн; по его словам, древние тексты взрываются новой жизнью только тогда, когда учителя и проповедники готовы выйти за привычные пределы своей работы — то есть помимо специфических, научных аспектов толкования продемонстрировать «смелость и способность прибегать к воображению и интуиции», прислушиваясь к библейским текстам и говоря о них в современном контексте. Правда, смелость и безрассудство — вещи совершенно разные, и хотя я надеюсь, что мое прочтение Писания все-таки отличается некоторым дерзновением, одновременно мне хочется надеяться, что в своих рассуждениях я достаточно осторожен.

Позвольте мне в качестве вступления сказать еще вот что. Я намеренно пытался читать этот замечательный библейский отрывок в контексте постоянного диалога с теми, кто живет за рамками христианской традиции. Я не считаю это ошибкой; напротив, одной из величайших трагедий нашего времени является как раз то, что христиане слишком много говорят и пишут для чисто внутреннего потребления. Я не преувеличиваю, называя это «трагедией» — во-первых, потому что такое религиозное самосозерцание идет вразрез с намерениями Луки, автора нашего Евангелия, а во-вторых, потому что оно препятствует дружеским взаимоотношениям, разговору, диалогу, которые в нынешней плюралистической культуре стали не только возможными, но и настоятельно необходимыми. Ровно полвека назад, в разгар бурных дебатов западных богословов о «смерти Бога», один из самых здравомыслящих участников этих дебатов заметил, что главная беда нашего века — в том, что «у сомнения появился иммунитет к вере, а вера отрезала себя от каких-либо сомнений»