У бунтаря нет никакой системы верования — будь она теистической или атеистической, индуистской или христианской; он исследует, он ищет. Но здесь нужно понять один очень тонкий момент: при этом он не эгоист. Эгоист не хочет принадлежать ни к какой церкви, ни к какой идеологии, ни к какой системе верования, но по совершенно иной причине, нежели чем бунтарь. Он не хочет ни к чему принадлежать, потому что слишком высоко себя ставит. Он слишком эгоистичен; он может быть только сам по себе.

Бунтарь — не эгоист; он совершенно невинен. В своем неверии он не исходит из высокомерия, но отталкивается от скромности. Он просто говорит: «Пока я не найду собственной истины, всякая заимствованная, чужая истина будет для меня только бременем, не освобождением от бремени. Я смогу накопить знания, но ничего не буду знать своим собственным существом. Я не получу прямого опыта, который сам смогу засвидетельствовать».

Он не принадлежит ни к какой церкви, ни к какой организации, потому что не хочет быть подражателем. Он хочет сохранить девственную чистоту поиска, чтобы исследовать без всякого предубеждения, чтобы оставаться открытым без всякой предвзятой мысли. Но во всех своих проявлениях он отталкивается от скромности.

Сегодня, кстати, я получил вопрос от одного человека. Его беспокоит, что утром и вечером, приветствуя вас или прощаясь, я складываю руки в намастэ и кланяюсь божественному внутри вас… ему не дает покоя то, что некоторые люди — в глубокой любви и глубоком доверии — склоняются передо мной и касаются лбом пола.

Он спрашивает меня: «Разве это правильно, когда один человек кланяется другому?» И его беспокойство растет, потому что таких людей становится все больше. Но я никого не прошу мне кланяться, и никто не просит: каждый свободен решать за себя. Но в этом суждении виден прежний человек: склониться можно перед Богом, но не перед человеком. Вот какой здесь подтекст.