Кажется, люди слушают меня, но до них долетают только слова — смысл теряется где-то по дороге. Можно поклониться дереву, горе, закату, рассвету, полной луне, звездной ночи; и поклон значит только выражение благодарности. И никакой Бог здесь ни при чем. Можно поклониться человеку, поклониться ребенку… или даже мне: человеку совершенно обычному — без всяких притязаний на роль пророка или спасителя, посланника Бога или божественной инкарнации.

Но о чем беспокоиться? Ведь его никто не просит кланяться. Никто не вмешивается в его жизнь; никто его ни к чему не принуждает. Никто не заставляет этих людей кланяться.

Никого за это не награждают, никому не обещают за это награды. Он видит только одну сторону и не сознает своей слепоты: он не видит, что, почитая божественное у вас внутри, я складываю руки в намастэ. Это он упускает из виду полностью. Тут у него нет никаких возражений; его эго удовлетворено. Но когда люди выражают благодарность, выражают радость и экстаз, они не теряют себя. Они не лишаются своей индивидуальности, они не теряют самоуважения. Это опыт, как нельзя более исполненный достоинства и изящества духа.

Бунтарь почитает собственную независимость, но также и независимость всякого другого. Он почитает собственную божественность и божественность всей вселенной. Вся вселенная для него — храм, вот почему он покинул маленькие храмы, созданные людьми. Вся вселенная для него — священное писание, вот почему он оставил все священные писания, написанные людьми. Но не из высокомерия — из скромности и ради чистоты поиска. Бунтарь невинен, как ребенок.

Вторым его измерением будет: не жить в прошлом, которого больше нет, и не жить в будущем, которого еще нет, но жить в настоящем, с такой бдительностью и с таким сознанием, какие сохранять в его силах. Другими словами: сознательно жить в моменте. Обычно мы живем как сомнамбулы, как люди, которые ходят во сне. Бунтарь старается жить жизнью осознанности. Осознанность — его религия, осознанность — его философия, осознанность — его образ жизни.