- Да мне картошку надо тяпать, - начал тот.

- Да успеешь потяпать, мы недолго...

- Ладно, пошли, а то не отвяжешься.

Они оставили мешок у ручья и поднялись наверх.

Глава третья

Ненашковых Егор не любил и особенно не терпел старого Масюту, который вызывал в нем такое отвращение и острое любопытство, какое, бывало, испытывал, разглядывая ядовитых земляных пауков-тарантулов, выуженных смоляным шариком из нор. Хитрый и властный старик держал семью в строгости и подчинении. Но на людях заискивал, угодничал.

Однажды Егор шел со своим дедом Миней по улице. Навстречу им бочком двигался Масюта. Еще издали он снял фуражку с плешивой головы и низко поклонился Мине.

- Ты что, козел осклизлый, поясные поклоны мне правишь? - гневно спросил Миня. - Икона я тебе, что ли?

Масюта отвечал смиренно, с мутной слезинкой в белесых глазах:

- Вы, Михаил Ермолаевич, власть, а власть любая - от бога. Почитать надо...

- От бога?! Знаю я тебя, чертов холуй! Волк ты в овечьей шкуре... Поклонясь в ноги, да хвать за пятки - так, что ли?

- Упаси боже, упаси боже! - забормотал Масюта и снова поклонился.

Все в станице знали, что Масюта до революции служил лакеем у немца Штопфа, хозяина богатой земельной экономии, которая располагалась в хуторе Ольховом. Младшего сына Масюты, окрещенного немецким именем Пауль, Штопф учил за свои деньги в офицерском корпусе. Верой и правдой служил холуйский сын Пауль контрреволюционному генералу Краснову, принимал участие в кровавых карательных экспедициях против Советов. Шлепнули его, был слух, под Новочеркасском.

А старший сын Масюты, Гордей, в гражданскую войну был то на стороне белых, то на стороне красных. До коллективизации имел крепкое хозяйство, держал батраков. Он очень злился, когда начали прижимать кулаков, но неожиданно одним из первых вступил в колхоз, сдал весь инвентарь и тягло - озадачил и кулаков и бедняков.