И похоже было, что она поверила: сморкалась, плакала и вытирала платочком то нос, то глаза. Помереть-то она боялась даже больше, чем воров: только и знала таскалась по поликлиникам, и всегда от нее пахло какими-то вонючими мазями, которыми она натиралась каждый вечер.

Трудно было сейчас даже поверить, что час назад она орала в «Гастрономе» на какую-то женщину с двумя малышами:

— Чево растопырилась, подлая! Наплодила детишек, как трусиха, прости господи!

В Вовкиной комнате зазвенел телефон. Говорил Коля Степанов из пятого «А». Он спрашивал, начался ли сбор богомольцев, а то они набрали с товарищем спичечных коробков как раз столько, чтоб заплатить за вход.

Вовка сказал, что представление уже кончается и чтоб они приходили завтра.

Когда богомольцы ушли, а Валентина пошла их провожать, Вовка спросил нас:

— Ну как?

— Да так… — зевнул Сашка. — Коробков жалко. Знал бы — не пошел. Говорил: петь будут.

— А что, не пели? — обиделся Вовка.

— Подумаешь, пели… Как кота за хвост тянули… В поезде Ленька лучше пел. И книжку не читали…

— В другой раз обязательно будут! — пообещал Вовка. — Завтра они опять соберутся, пока моей мамы нет. А вас бесплатно пропущу.

Когда я пришел домой, Полина Харитоновна уже копалась на кухне. Для пробы я спросил было насчет клетки и не обрадовался:

— Какую тебе клетку! Я тебе дам клетку! — закричала она на всю квартиру. — Так и приглядываются, что плохо лежит! Ученые! Выучила их Советская власть!

На другой день я позвонил Вовке, и он сказал, что у не го собралось уже человек шесть ребят из разных классов, трое уже спрятаны в шифоньерке, он боится, как бы они там не задохнулись, и богомольцы собрались, и вся остановка только за Ленькой Косым, который почему-то опаздывает.

Я сказал, что он может выпустить ребят из шифоньерки, так как только что я видел самого Леньку. Он шел по улице совсем пьяный в обнимку с другим пьяным, костюм его был порван и весь в известке, третий пьяный шел сзади и играл на гитаре, а Ленька орал на всю улицу: