— Не потратил, значит спрятал! А потратить собираешься позже! Причём именно на курево и пиво!

— Геннадий Олегович, — очень спокойно сказал Вовка, — я ведь знаю, что вы меня ненавидите. Но это ваше дело. Только вы ведь ничего не знаете. Что ли вы видели, как я своровал сумку?

— Тогда как же она у тебя под матрасом оказалась? — спросил Арсений Ильич. — И потом, с чего ты взял, что Геннадий Олегович тебя ненавидит? С чего бы это ему?

— Есть с чего. С того, что я не захотел быть гадом и доносчиком.

— Ты думай, что говоришь, щенок! — взревел Блинов.

— Геннадий Олегович, успокойтесь, — осадил его директор. Вы, всё-таки педагог, а не… впрочем, неважно.

— Извините, Арсений Ильич, погорячился, — ответил Гоблин. — Просто меня возмутила наглость, с которой этот ворюга отпирается. Мало того, ещё и наговаривает на меня всякое.

— Что ли я наговариваю? — удивился Вовка. — Что ли это неправда? А вот вы на меня наговариваете. Сначала докажите, а потом наговаривайте.

— Я?! Наговариваю?! — снова заорал Гоблин.

— Да, наговариваете. Хотя бы то, что я курю и пью пиво. Вы это видели? А вот Гоблинёныш… ой!.. то есть Колька и курит и пьёт — это все знают. Интересно, где он деньги берёт на отраву?

Вовка заметил, что Гоблин испугался, даже побледнел.

Арсений Ильич это тоже заметил.

— Вам что — плохо, Геннадий Олегович? — спросил он.

— Нет, ничего. Просто перенервничал из-за этого ублюдка. Сейчас пройдёт.

— Геннадий Олегович, выбирайте, всё-таки, выражения. Идите, лучше, успокойтесь. Потом подойдёте ко мне в кабинет. Вова, идём, поговорим там. Я думаю, что в тебе, всё-таки, проснётся совесть. Ты должен понять, какое горе ты доставил Антонине Александровне. Пошли…

…Когда пришли в кабинет, Арсений Ильич сел за стол и, усадив Вовку на стул напротив, начал «воспитательный процесс».