31:3–5). Таким же безжалостным было и повеление, которое получил Саул: «Теперь иди и порази Амалика и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (1 Цар. 15:3). И когда Саул недостаточно сознательно и тщательно отнесся к этому повелению, на практике пощадив некоторых из своих жертв, Бог покарал его лишением престола (1 Цар. 15:26). Вопреки слащавому образу ангелов, знакомому сегодня большинству людей, именование «Господь Сил Ангельских» (Саваоф), в Танахе обозначает «Господь, сильный в брани» (Пс. 23/24:8-10), Воевода небесных войск, из которых однажды ночью «пошел Ангел Господень и поразил в стйне Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (4 Цар. 19:35).

Однако, уже в некоторых местах Танаха, а впоследствии более подробно у иудейских комментаторов этот милитаризм языка Библии становится аллегорией того, что впоследствии было названо войной плоти и духа. В конце его жизни было «слово Господне [к Давиду], и сказано: “Ты пролил много крови и вел большие войны; ты не должен строить дом имени Моему, потому что пролил много крови на землю пред лицом Моим”» (1 Пар. 22:8). Строитель Храма не должен был быть воином, даже таким, который сражался во многих войнах за Бога. Итак, «Господь сил… прекращает брани до края земли» (Пс. 45/46:8-10). Этот антитезис библейскому милитаризму языка и образа жизни достигает кульминации в видении пророка Исаии (Ис. 2:4):

И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют свои мечи на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать.

Поэтому, когда ангелы в новозаветной истории Рождества, вместо того чтобы уничтожать разом 185 тысяч врагов в ассирийском (или даже в римском) лагере, провозгласили «на земле мир» (Лк. 2:4), они продолжали видение Исаии в Танахе. И когда Павел пояснял, что «оружия воинствования нашего не плотские» (2 Кор. 10:4) и перечислял элементы «всеоружия Божьего» (Еф. 6:12–17), он переходил от конкретного к «духовному» смыслу традиционного милитаристского языка.