Однако образ жизни, введенный Новым Заветом, также не лишен проблем, две из которых стоит обсудить здесь. Невозможно спорить с тем, что важным чаянием новозаветной общины было ожидание близкого конца света, которое, согласно учению, должно было определять образ жизни христиан. Павел озвучил это ожидание, говоря, что «мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших… и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе» (1 Фес. 4:15–17). Это ожидание как мотивация поведения проходит через всю новозаветную этику: «близок всему конец. Итак будьте благоразумны и бодрствуйте в молитвах!» (1 Пет. 4:7) Но конец всему не приходил и не пришел до сих пор. Как быть христианам с их представлениями о нравственной жизни, построенными в большей или меньшей, но, безусловно, значительной мере на предпосылке, что «близок конец» и присутствие Христа вот-вот ворвется в человеческую историю? Вся школа новозаветной герменевтики и раннехристианской историографии основывалась на тезисе об «откладывании конца», который мотивировал введение элементов стабильности и длительности, таких как авторитет епископа и вероучения, — чтобы компенсировать разочарование.

Необходимой частью православного ответа на этот аспект вопроса о странном мире Библии стало учение о таинствах. Эсхатологические обещания и молитва, которыми завершается Новый Завет: «Свидетельствующий сие говорит: ^аЕй, гряду скоро!” Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22:20) — уже во II веке, а может быть, еще раньше переносятся в евхаристическую литургию, подчеркивая, что Христос приходит на каждую евхаристическую службу Именно в этом постоянном и неотступном присутствии верующие находят осуществление обещания Иисуса — «Не оставлю вас сиротами; приду к вам» (Ин.