В ту ночь, о которой у нас пойдет рассказ, Бесс только что закончила свой обычный вечерний ритуал. Кости ее отца, Бормотта, давно рассыпались в прах и были унесены ветром, однако место, где они когда-то лежали, вершина колокольни, прямо под большим колоколом, давно стало святыней для Бесс. Каждый вечер она взлетала под огромный колпак колокола и пела одну и ту же песню гулким голосом мохноногой сычихи. Последний куплет этой песни давал ей надежду на грядущую встречу с любимым отцом в глауморе, поэтому она всегда исполняла его с особым воодушевлением:

В сердце у каждой доброй совы Глаукса песня звучит. Из зыби туманной, из синевы Колокол неба отлит. Слышишь, отец: дин-дон, дин-дон Доносится свысока? Под этот небесный перезвон Скрумы летят в облака. Разлука будет не навсегда, Мы все увидимся вскоре В объятьях небесного гнезда, В сияющей глауморе. Я провожаю тебя, не скорбя, Лети, дорогой отец, Совиные ангелы ждут тебя Под колоколом небес.

Закончив последний куплет, Бесс почувствовала, что около башни кто-то есть. И этот кто-то был не из стаи. Друзья Бесс никогда не побеспокоили бы ее во время молитвы. Она в волнении опустилась на подоконник башни и покрутила головой во все стороны. Вскоре Бесс услышала тихий вздох, донесшийся из неглубокой ниши в круглой каменной стене. Прозрачные лиловые сумерки сгущались над башней, и Бесс пришлось как следует всмотреться, чтобы различить кучу перьев в темной нише. Вот перья всколыхнулись, снова улеглись на место, еще раз встрепенулись — и опять опустились. Послышалось сиплое, затрудненное дыхание.