— Великий Глаукс! — прошептала Бесс, слетая вниз.
На узком полу ниши она увидела еле живого мохноногого сыча. При виде Бесс он попытался поднять голову, но тут же бессильно уронил ее на камни.
Бесс застыла, ошеломленная. Перед ней был чужой. Прошли долгие годы с тех пор, когда чужаки в последний раз находили дорогу во Дворец туманов. Не говоря уже о больных совах! Неожиданно незнакомец заговорил:
— Я пришел… чтобы… умереть… — Слова вырывались из него вместе с короткими вздохами. — Умереть… под колоколом.
— Но ведь ты один! — пролепетала Бесс.
— Неважно… Ты ведь проводишь меня песней в глаумору, правда? Меня отравили…
— Но ведь должны быть противоядия!
— Нет… Яд у меня в желудке… Ты должна песней проводить меня в глаумору, — повторил сыч. — Ты ведь не откажешь?
Бесс знала, что не сможет отказаться. У каждого совиного семейства существовали свои неписаные правила и обычаи. В основном это были традиции совиного милосердия и доброты, которые нужно было исполнить во что бы то ни стало. Это было своего рода благословение, дарованное не Глауксом, а каждой простой совой. Отказать умирающему сычу в праве умереть под колоколом и не проводить его пением в глаумору было бы грубейшим нарушением неписаного кодекса. Вот почему Бесс со всей возможной осторожностью перетащила сыча под колокол, где когда-то лежали кости ее родного отца.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Но больной сыч уже начал бредить и понес какую-то чушь. Поэтому Бесс во второй раз за сегодняшний вечер поднялась в густую тень под огромным колоколом.