Ноздри хрящеватого носа жадно затрепетали. Старик смерил оценивающим взглядом тяжелые, набухшие влагой тучи и быстрым шагом вернулся к мальчику:

— Идти-то еще можешь? До дома минут тридцать осталось.

— Могу, — прохрипел Володька, почти с ненавистью всматриваясь в бодрого, ничуть не уставшего деда.

— А то, может, на Ивасика? Правда, он без седла. Однако если навык есть… Или ты верхом не пробовал?

— Откуда? — зло буркнул Володька.

— Не скажи! В твоем городишке, помню, ипподром был…

— Ну и что? Я все равно верхом никогда не ездил. Очень надо!

— Не сядешь, значит? Смотри, того и гляди, дождь хлынет. Подмочит славно…

Володька недоверчиво посмотрел на Ивасика, по-прежнему трюхавшего впереди, и отрицательно замотал головой:

— Не, я так. На своих двоих.

— На двоих… — Роман Феоктистыч непонятно усмехнулся. — Две, оно — не четыре, конечно.

Володька неприязненно покосился на прапрадеда и пробормотал:

— Вы обещали дорогой о своей деревне рассказать.

— Спрашивай. Коли обещал, так и расскажу.

— Почему… э-э… почему домов так мало?

— Кто его знает. Сложилось так. Молодежь наша после войны по городам разбежалась. За легкой жизнью. Вон, как дед твой. Охотой никто заниматься не схотел. А что еще в наших краях делать-то? Разве что в лесничестве работать. Так там тоже много народу без надобности. — Роман Феоктистыч пожал плечами. — Вот и поразъехались кто куда. А вернуться… Жизнь-то здесь совсем не та, что в других местах!

— Хуже? — желчно поинтересовался Володька.

— Кому как. По мне, так несравненно лучше. К природе, скажем, поближе. Тут у нас никак не забыть: человек, он такой же зверь, что и вокруг по лесам на четырех лапах мотаются. Только гораздо беззащитнее остальных. А города ваши… так, помойки. Со скуки в них мрут людишки, что мухи зимой.