Магрибинец устал ждать. Он ходил у входа в пещеру туда и сюда, и за ним двигалась его тень в лунном свете. Невдалеке на древней гробнице тускло светились изразцы. В стороне неподвижно стоял черный верблюд.

Но вот Худайдан-ибн-Худайдан увидел Аладдина, вылезающего из пещеры: в его руках была лампа. Выражение злобы вмиг сменилось на лице магрибинца маской необыкновенной доброты.

Сияя, Аладдин протянул ему лампу. Магрибинец дрожащими руками схватил ее, стал рассматривать.

Аладдин спросил:

– Та самая?

Магрибинец не ответил. Он взял из рук Аладдина свой меч, положил лампу на камень, вынул меч из ножен. И занес – да, да, занес! – меч над головой своего племянника.

– Что ты делаешь, дядя? – воскликнул Аладдин.

– Дядя?! – захохотал магрибинец и с силой опустил меч.

Аладдин увернулся, но потерял равновесие и провалился обратно в пещеру.

А меч угодил в лампу. Она со звоном подпрыгнула и исчезла вслед за Аладдином.

Магрибинец испустил самое длинное из своих проклятий. Однако тут же бросился к пещере и закричал:

– Куда ты? Возлюбленный племянник! Куда?! Я пошутил! Скорей вылезай!..

Из пещеры не доносилось ни звука.

Потрясенный Аладдин сидел в полутьме на выщербленных ступенях. Рядом валялась лампа. Сверху слышался голос:

– Аладдин!.. Аладдинчик!..

Аладдин не двигался и размышлял.

Потом он взял в руки лампу и увидел какие-то арабские буквы, покрытые налетом нагара. Чтобы разглядеть их, он стал полой халата осторожно тереть край лампы.

И вдруг – о чудо! – из лампы взлетели белые струи. Они мчались кверху, расширяясь, пока не приняли очертания джина. От неожиданности Аладдин повалился на спину. И высоко над собою увидел огромную добродушную голову джина. Посреди его лба торчал рог.