– Слушаю и повинуюсь! – сказал джин.

– Кто ты? – спросил Аладдин, когда к нему вернулись слова.

– Я раб этой лампы! Приказывай!

– Ты джин?

– Да-а.

– Ах, джин, – обрадовался Аладдин, сразу все поняв. – Слушай, джин. Почему дядя хотел меня убить?

– Он не дядя, – сказал джин. – Он злой магрибский колдун.

– Колдун?!

Аладдин не мог прийти в себя от изумления.

– Да! Мы, джины, его знаем. Знаем целых восемьсот лет… Приказывай!

– Что?

– Ну как что! – удивился джин. – Удавить его? Утопить? Стереть в порошок?

– Нет, нет, что ты? Зачем? Пусть отправляется обратно в Магриб.

– Слушаю и повинуюсь! – сказал джин и исчез.

В этот полуночный час в Багдаде на вершине недостроенного минарета работали два старых мастера. Как всегда, эти мастера клали кирпичи и изразцы ночью, при звездах, чтобы люди своими пустыми криками не мешали им работать. Смазывая жидкой глиной кирпичи и разглаживая ее лопатками, они прилепляли изразцы и беседовали об Аладдине и его дяде, о котором целый день болтал базар и которого они даже встретили вечером, когда тот с племянником направлялись за город.

– Ты думаешь, богатый дядя – это хорошо? – сказал мастер Абу-Яхья, лоб которого был туго повязан платком, а под ним шевелились седые мохнатые брови. – Богатый дядя – плохо.

– Почему? – спросил Абу-Наиб, борода которого была покрашена хной.

– То, что дается даром, потом обходится дорого, – сказал первый, подняв голову, и его брови замерли от изумления.

Рыжая борода второго тоже торчком уставилась в небо.

Над ними, среди звезд, мчался на черном верблюде дядя Аладдина. Мало того – его верблюд летел хвостом вперед.

Мастер Абу-Яхья помедлил и сказал:

– Я живу шестьдесят лет, но первый раз вижу дядю, который летел бы на верблюде и к тому же хвостом вперед…