А вот муж ее, Павлик, считал, что не потому она так молодо выглядит, что ростом мала да худа, как подросток. А потому, что никак повзрослеть не может. Жизнь, мол, идет и идет себе, а она все еще там, в детстве не очень удачном своем задержалась. Испугалась взрослеть. Или не посмела, может. Или не дали… И повадки у нее все девчачьи сохранились, и выражение лица трогательно–наивное, как у ребенка, и отношение к жизни точно такое же. Будто она, жизнь, должна всегда только ярким солнцем светить да радовать, а от холода и ветра ее обязательно муж прятать должен, спиной своей прикрывать. А взрослеть ей вовсе и не обязательно – зачем? Вот и получилось так, что осталась она после Павлика вдовой–девочкой, и ничему больше и не научилась хорошему, кроме как жалеть себя да плакать, да горестно за детей тревожиться…

 А что - она так, в общем, и поступала после Пашиной гибели: сидела и плакала, и себя жалела. А потом еще и страх на нее навалился. Страх с этой взрослой и самостоятельной жизнью не справиться, страх потерять последнюю опору – Жанночку с Левушкой. Ей даже сон такой часто снился, однообразно–одинаковый : будто стоит она на высокой горе одна, и со всех сторон дуют ветры злые, и вот–вот ее с этой горы снесут, и она с трудом на ногах держится, и замерзает, и ежится от холода, и взывает о помощи…Так и живет последние три года, в бесконечном страхе. Уже сама на себя не похожа стала…

 Ася вздохнула, открыла глаза и села. Отогнав от себя пышную шапку белой пены, взяла в руки небольшое овальное зеркало, оставленное Светой на полочке, внимательно вгляделась в свое лицо. Да уж, ничего хорошего. Права Светка, действительно как у больного спаниеля лицо. Очень похоже. Выражение трагической обеспокоенности совсем не шло ему, делало его смешным и жалким.