– Мистер Кордова! – воскликнула она, каким-то чудом удержавшись от визга.

– О, прошу прощения! Это вы, сестра? Вежливый, невозмутимый, он стоял на пороге, описывая в воздухе дугу тростью.

– Я готов поклясться, что правильно сосчитал двери! Клерк сказал – третья справа… должно быть, я одну пропустил. Вы мне не поможете?

Вся съежившись в отчаянной и безнадежной попытке прикрыть грудь согнутым локтем, а остальное – растопыренной ладонью, она казалась сама себе Евой после грехопадения.

– Я… гм… я не совсем одета.

Мистер Кордова смутился, но, вместо того чтобы тактично ретироваться, повернулся и захлопнул дверь ногой: руки у него были заняты двумя громоздкими чемоданами и тростью.

– Искренне извиняюсь, – повторил он со своим чарующим английским акцентом, – я, наверное, поставил вас в ужасно неловкое положение.

Она судорожно перевела дух.

– Но вы же понимаете, вам незачем смущаться.

Все это он проговорил с такой горечью, с таким самоотречением, что у сестры Августины больно сжалось сердце. К тому же он, безусловно, был прав. Чувствуя себя законченной дурой, она опустила руки, выпрямилась и сказала как ни в чем не бывало:

– Вы совершенно правы. Я просто не подумала. Ей даже захотелось извиниться за свою бестактность, но она прикусила язык. Разумеется, он не мог ее видеть, она это прекрасно понимала, но… все-таки ей было мучительно неловко стоять в чем мать родила перед незнакомым мужчиной. Впервые за все время она даже порадовалась, что на нем непроницаемые очки: пусть он слеп, но встретиться с ним взглядом в эту минуту она не пожелала бы ни за какие блага мира. Пришлось сделать несколько семенящих шажков назад, к постели.