– Понятно.

– Перед самой смертью она взяла с меня слово стать монахиней вместо нее. Я, конечно, согласилась. Мариэлена страшно мучилась и телом и душой, но мое обещание принесло ей долгожданный покой: она отошла в лучший мир с улыбкой на устах. Ни разу за всю жизнь у меня не было случая пожалеть о своем решении.

Эдуард Кордова так расчувствовался, что решил налить себе еще вина и при этом чуть не опрокинул бутылку. Сестра Августина едва успела подхватить ее.

– Извините, – пробормотал он, – я страшно неловок.

– Не надо так говорить, – мягко возразила она, наполняя его бокал. – Мне ваши движения кажутся вполне уверенными.

– Вы просто слишком добры и снисходительны. Тут он наклонил голову и прислушался.

– А себе вы разве не хотите налить еще?

– Мне лучше бы воздержаться.

Его голос выдавал крайнее изумление:

– Разве монахиням возбраняется пить вино?

– Нет, но нам следует соблюдать умеренность.

– Вы ее не нарушаете. Два бокала – разве это так много?

Перед тем как уступить, сестра Августина выдержала приличествующую случаю паузу.

– Н-ну хорошо. Только совсем чуть-чуть. Наклонив бокал, чтобы не слышно было бульканья, она наполнила его до краев, потом рассказала ему о своем одиноком детстве на родительском ранчо. Выяснилось, что между ними много общего. Время за беседой летело незаметно.

– Спасибо вам, что вызвали меня на откровенность, сестра Августина, – поблагодарил Эдуард Кордова по окончании обеда. – Мне необходимо было выговориться, а с вами удивительно легко и приятно беседовать.

– Могу сказать то же самое о вас… Эдуард.

– Надеюсь, вы не рассердитесь на мои слова… У вас чудесный голос. Такой ласковый, успокаивающий.

Она подперла рукой подбородок: