Эти мне мои фантазии! На следующее утро из Шеллинга ушли все отобранные мужчины. Все, кроме Звитта. Звитт — нет, ну вы слыхали такое?! — заболел и не смог пойти. Что это, интересно, за болезнь такая, при которой утром человек лежит с лихорадкой, а вечером он уже здоровехонек? Хэрн сказал, что это очень редкая и необычная болезнь, называется — трусость.

Мы вместе с остальными жителями Шеллинга вышли, чтобы попрощаться с армией. Я тогда еще подумала, что не нравится мне армия. Там было человек пятьсот, все в разномастных поношеных накидках, кто в меховой одежде, кто в кожаной; в общем, все они были разных оттенков буро-коричневого, как речная грязь. Они несли с собой дорожные сумки, оружие, косы, вилы — в общем, кто что, — так что эта армия напоминала не то неаккуратную подушечку для иголок и булавок, то ли клочок земли с засохшей травой. Какой-то из людей короля ехал сбоку и командовал: «Построились! Левой! Правой! Левой! Правой!» Толпа его слушалась, но не так, чтоб очень охотно, и не так, чтоб очень быстро, так что армия была похожа на нашу Реку: такая же коричневая и такая же медлительная. И вся одинаковая. Как будто люди превратились в капельки. Как мы ни всмартивались, нам не удалось разглядеть ни папу, ни Гулла. Они как будто стали одним целым со всеми прочими. И армия текла прочь с глухим шумом, а в воздухе висела пыль и запах множества людей. Их было слишком много. И запах был неприятный. Мне аж дурно стало. И Робин побледнела. Утенок сказал: «Давайте пойдем домой». И мне кажется, что Хэрну тем утром окончательно расхотелось идти в армию. Да и мне тоже.

Звитт собрал всех и сказал, что война долго не протянется. Он очень уверенно сказал, что король быстро разобьет варваров. Зря я поверила Звитту. Ведь знала же, что он — плохой человек! На самом деле, первые вести дошли до нас лишь через несколько месяцев.