Я подавила вздох. Как там у Шекспира? «Нет повести печальнее на свете…» Чем повесть о юной Джульетте и ее немолодом Ромео!

– Гриш! – сказала я единственное, что пришло мне в голову. – Ну ты хоть соображаешь, что это… смешно?

Лучше бы я этого не говорила!

Он как-то разом съежился, сгорбился. Снял очки, протер их вновь, надел и сказал твердым голосом:

– Да. Смешно. Какие у тебя еще есть вопросы?

– Вопросов много. Но вряд ли ты в одиночку на них ответишь. Придется устроить экстренное собрание сотрудников и учинить им форменный допрос с пристрастием.

– А они приедут? – усомнился Гриша.

– Что значит «приедут»? – искренне удивилась я. – Это – приказ, который даже не подлежит обсуждению.

Пока Гриша обзванивал сотрудников, я стояла и смотрела в окно, в темноту, подступавшую к городу, охватывавшую его плотным кольцом; о эти тревожные московские мутно-серые сумерки, из-за которых в твоей душе начинает ворочаться смутное глухое беспокойство, и хочется куда-то бежать, что-то делать, и кажется, что ты что-то не успел или упустил и теперь вынужден смотреть, как твой поезд безвозвратно уходит от станции, а ты даже не имеешь возможности вскочить на подножку последнего уходящего вагона…

Время от времени Гриша вбегал в мой кабинет и докладывал о своих «успехах», я давала ему краткие наставления и продолжала смотреть в окно, словно видела что-то очень интересное, значительное. Я не строила никаких версий и вообще не думала о пропавшем ролике, словно бы это было не из ряда вон выходящее событие, чреватое полным крушением наших надежд и иллюзий, а вполне рядовое вроде внезапного заказа, свалившегося на нас как снег на голову.

– Ирочка! Сейчас она приедет! – сияя, сообщил Гриша. – Она дома. С теткой сидит. Уже выезжает.

– Значит, она не с «поршистом» коротает время на пару с теткой?

– Ну, зачем ты так? – вплеснул руками Гриша.