— Какая, к дьяволу, пара дней? — Арсеньев недовольно посопел в трубку и уже более мягко сказал:
— Думаешь, я не устал? Думаешь, мне не хочется сейчас в мягкую постель да под теплый бабий бочок? Но дело в том, что борт до Кызыла совершил вынужденную посадку в нашем аэропорту.
Контрольная служба держит его на привязи, не выпускает пока. Пассажиры в бешенстве. Там какая-то правительственная делегация летит, их-то нам точно не отдадут. Но есть еще группа туристов. Человек десять, не больше… Желают попасть в Горячий Ключ…
— Держи карман шире, — усмехнулся Артем, — тебя к ним ближе чем на пушечный выстрел не подпустят. Наверняка какие-нибудь навороченные или совсем уж Богом обделенные, если в нашу глухомань забрались.
— А, попытка не пытка! — с присущей ему лихостью ответил Арсеньев и с уже начальственной ноткой в голосе приказал:
— Давай двигай сюда, да поживее!
Артем почесал в затылке, тоскливо посмотрел в сторону по-прежнему темного окна, хотел было сказать, что до конца месяца еще неделя, а он превысил уже полуторамесячную норму налета часов, но передумал и лишь вздохнул:
— Ладно, скоро буду, — и бросил трубку.
Он знал, что слова «норма», «инструкция» и «безопасность полетов» действуют на Арсеньева как красная тряпка на быка. При их упоминании он надувался, как индюк, пыхтел, ругался и все равно делал по-своему. Потому что всю свою пятидесятилетнюю с хвостиком жизнь прожил с единственным, по стойким убеждением, что всяческие уставы, кодексы, законы, а тем более инструкции для того и существуют, чтобы их обходить, нарушать, игнорировать, а то и вовсе плевать на них, особенно если дело пахнет какими-никакими деньгами… И Артем прекрасно понимал: вздумай вдруг Михалыч скрупулезно выполнять все инструкции, его трехкопеечная фирма вмиг бы вылетела в трубу.
В этом случае Таранцеву тоже пришлось бы несладко. В России развелось слишком много отставных и безработных пилотов, готовых взяться и за менее престижную, если не сказать хуже, работу, а вакансий — раз-два и обчелся… Латаная-перелатаная техника Арсеньева все-таки еще летает, и, не иначе благодаря какой-то сверхъестественной чертовщине, пока без аварий.