Шевцов протянул руку:

— Дай-ка…

Артем вынул фляжку из внутреннего кармана куртки и передал ее Евгению. Тот отвинтил крышку, понюхал.

— Да, не бог весть что, но сгодится. — Он с любопытством посмотрел на Таранцева. — Вы такое пьете?

— А что, — ответил Артем слегка вызывающе, — любимый напиток народных масс от бомжа до президента.

— Ну, допустим, президент пьет хорошо очищенную, а тут сивушных масел явно выше нормы.

— Я — бедный человек, — усмехнулся Артем, — где ж мне с президентами тягаться?

Каширский засмеялся:

— Когда я был студентом, стипендия у нас была мизерная, но пузырь с нее всегда покупали за три шестьдесят две, как сейчас помню.

Шевцов тоже улыбнулся:

— Ладно, пролетариев вожак, оставим твою фляжку на потом.

Он завинтил крышку и вернул фляжку Артему.

Заталкивая ее обратно в карман, Таранцев перехватил алчущий взгляд Синяева, выползшего в этот момент из шатра, и очень галантно улыбнулся ему.

Солнце медленно, словно с неохотой, поднималось над зубчатой грядой гор, над мокрой, истерзанной ветрами тайгой, над притихшими речными перекатами. Река поблескивала в прорехах влажного, придавившего реку тумана и ворчала, глухо и незлобиво, на валуны, вставшие на ее пути.

Артем огляделся. Их бивак располагался на крошечной поляне, поросшей молодым смешанным лесом. Справа путь преграждал скалистый мыс, высунувшийся далеко в реку. Вчера вечером он стал непреодолимой преградой для вымотавшихся, голодных людей. И хотя они сознавали, что ночевка в узком, насквозь продуваемом ветрами ущелье мало прибавит им сил, ничего другого не оставалось, карабкаться в сумерках по отвесным кручам было крайне опасно, да и где гарантия, что удалось бы найти более удачное место для отдыха.

А солнце поднималось все выше и выше. Ветер содрал с реки остатки тумана, и все ожило, окружающий мир наполнился новыми красками и ароматами. В блеске утренних лучей преобразились камни, скалы, столетние кедры В кустах вовсю голосила птичья мелочь, добродушно шумела прибрежная тайга, и даже волны на перекате плясали по-особому весело.