Увы, какой же одинокой я ощущала себя! Не было никого, перед кем могла бы выплакаться, с кем бы могла посоветоваться. Ни одна из моих подруг не умела держать язык за зубами, и на другой день по всей Варшаве поползли бы слухи. Оставался один Тото.

Конечно, я могла довериться ему безоговорочно. Он настоящий джентльмен. Но чем бы он мог помочь? К тому же он столько раз говорил мне, что мы не должны обременять друг друга нашими заботами. Пожалуй, это немного эгоистично с его стороны, но вполне справедливо. Нет, не скажу ему ни слова. Да и, наконец, я сгорела бы от стыда. Из моих старых добрых друзей, которые могли бы мне помочь, в Варшаве тоже никого не было. Марысь Валентинович подался рисовать и охотиться чуть ли не в Канаду. Ежи Залевский скучал в Женеве, д'Омервиль именно сейчас уехал в отпуск, а Доленга-Мостович жил в какой-то деревне.

Я рад, что п. Реновицкая причислила меня к своим старым приятелям. Однако во избежание каких-либо недоразумений и предположений, которые могли бы прийти в голову читателям, отмечу, что наша дружба, хотя она действительно старая, — с тех пор, как пани Ганка едва только окончила гимназию, — всегда носила характер, так сказать, братский. В январе 1938 года я действительно проводил время в деревне и о несчастье, которое постигло супругов Реновицких, узнал позднее. (Примечание Т. Д.-М.)

Понятно, что на прием к Дубенским я не пошла, хоть мне и прислали новое платье, которое мне очень шло. Надо его только немного укоротить, на каких-то пол пальца. Боже!.. Это было бы первое в Варшаве парижское платье в этом сезоне. А уже в пятницу дамы из французского посольства покажутся в новых нарядах. В последнее время меня преследуют неудачи.

В конце концов я решила ничего не делать и ждать, пока вернется Яцек.