Пока Аркадий пробовал себя в эпистолярном жанре, его приятель, изрядно искусанный комарами, с промокшими от ночной росы ногами вернулся к себе в кабинет и приказал растопить камин. Вытянувшись в кресле, он закрыл глаза и попытался направить мысли в нужное русло, хотя и знал, что сегодня это бесполезно. Все его благие намерения разбивались, словно прибой о береговые скалы, а сердце трепыхалось в груди, как у загнанной лошади, при одном лишь воспоминании о встрече в соседнем имении. Но если б только воспоминания мучили его. Женское лицо, прекрасное даже в ярости, высокая грудь, которой было явно тесно в облегавшем ее платье, стиснутые кулаки, которые наверняка бы прошлись по его спине, окажись он в опасной близости от их хозяйки, являлись ему даже тогда, когда он держал глаза открытыми. И эти видения как раз и не давали ему покоя, потому что с подобными женщинами он предпочитал общаться наяву и в более приятных условиях.

Несмотря на довольно резкие слова, которые позволила себе графиня (а он тем более не остался в долгу), объявление войны почему-то не вызвало у него досады. Наоборот, кровь быстрее побежала в его жилах. Необыкновенный азарт проснулся в нем. И не оттого, что он непременно желал одержать победу и поставить соседку на место. Это было слишком просто для него. Он строил планы, достойные Наполеона, забыв о том, чем в большинстве случаев кончаются подобные упражнения. И великий Бонапарт, увы, не стал исключением!

— О чем столь сладостные грезы? — Аркадий не выдержал одиночества и появился на пороге кабинета с почти пустой бутылкой шабли в руках. Глаза его блестели. Усевшись в соседнее с княжеским кресло, он поерзал в нем и наконец вольготно развалился, вытянув ноги к камину.

Князь молчал. Бесцеремонность приятеля иногда перехлестывала за край, но учить его хорошим манерам было поздно, а ссориться не хотелось, поэтому Григорий лишь смерил Аркадия взглядом и вновь устремил его на огонь.