Когда священник убедился, что Аликс умеет играть, он послал за францисканским монахом, который научил ее музыкальной грамоте, так что она могла записывать песни, баллады, мессы, литании — словом, все, что можно запечатлеть в нотах.

Так как она была слишком занята игрой на инструментах и нотной грамотой, ее способности к пению обнаружились только в пятнадцать лет. Собравшийся было возвращаться в свой монастырь, так как он научил Аликс всему, чему мог, монах однажды ранним утром вошел в церковь и был потрясен голосом, настолько сильным, что его бросило в дрожь. Придя в себя, он понял, что могучий голос принадлежит его маленькой ученице. Тогда он упал на колени и возблагодарил Бога за то, что тот дал ему радость общения с таким одаренным ребенком.

Аликс, завидя, что старый монах стоит на коленях у бокового нефа церкви, крепко держа в руке крест и буквально рыдая, тут же перестала петь и бросилась к нему, решив, что монах или заболел, или, возможно, оскорбился ее пением, ведь она знала, что голос у нее ужасно громкий.

После этого случая работе над ее голосом уделяли такое же внимание, как и игре на музыкальных инструментах, и она стала создавать певческие группы, используя каждого, у кого в этом маленьком городке был голос.

Неожиданно наступившее двадцатилетие застало ее врасплох. Она постоянно теперь желала не только подрасти в высоту, но и раздаться вширь, и это была самая страстная ее надежда. Однако Аликс оставалась все такой же маленькой и плоской. В то время как другие девушки ее возраста вышли замуж и имели детей, она должна была довольствоваться пением колыбельных песен, написанных для чужих младенцев, у которых резались зубки.