Стоя перед своим зеркальным шкафом – в ложном стиле Людовика XVI, чрезвычайно богато отделанным, – барышня Дакс сняла шляпу.

В зеркале отражалась красивая девушка, статная, гибкая, не худая, с ласковыми черными глазами, с густыми черными волосами. Но барышня Дакс не понимала своей здоровой красоты и огорчалась, что она не белокура и не бледна. Ее идеал красоты был деликатен до последней степени; она обрела его однажды, увидев на шоколадной обертке изображение, называвшееся Меланхолия – изображение прозрачной девы с романтической прической.

Барышня Дакс бросила шляпу на кровать из того же комплекта, что и зеркальный шкаф, посмотрела на алебастровые часы, которые красовались на камине между двумя канделябрами – тоже из комплекта, – подобно священнику в одеянии, стоящему рядом с двумя детьми из церковного хора. Хорошо, что ей удалось незамеченной пройти в дверь, подняться по лестнице, скрыться у себя в комнате, и «мама» не выскочила из засады на лестнице или в коридоре, и не разразилась без всякого повода одна из тех сцен, которые происходили в доме с утра до ночи! Часы утешили ее: до обеда оставался добрый час. Барышня Дакс, довольная, заходила мелкими шагами по комнате, думая, как бы занять время. С письменного стола ее манила книга госпожи Крован. Барышня Дакс колебалась: эта книга, такая увлекательная, была, пожалуй, слишком мирской, ее, быть может, опасно читать в вечер после исповеди. Лучше взяться за работу.

Вышивка ожидала ее в рабочем ящике: овечки, приятно размещенные в овале, для восхитительной спинки кресла. Да, работать или размышлять…

Барышня Дакс оперлась на подоконник. Дом – небольшой особняк, новый и комфортабельный, – выходил на Парковую улицу, которая, собственно говоря, является одной из набережных Роны. Комната барышни Дакс выходила на эту набережную. Но два ряда густых платанов закрывали вид, и барышня Дакс могла видеть у самых своих ног только треугольник панели и параллелограмм мостовой, обрамленные зеленой листвой. И ничего больше. Ничего, что могло бы отвлечь душу от размышлений.