Время от времени Анна писала отцу и Лизе, которая тоже ждала ребенка, — им было о чем поговорить, посекретничать. И если ее послания к Петру Михайловичу всегда были заботливо-трогательными и осторожными — Анна ничем не хотела обеспокоить отца, сердце которого берегла и о котором тревожилась, то в своих обращениях к Лизе она становилась раскованнее и выражалась свободно.

«Ты пишешь, что сожалеешь иногда о том, что я оставила сцену. Но брак неизбежно требует, по крайней мере от одной из сторон, смирения. Полагаю, что кто-то из супругов должен отречься от себя, пожертвовать своей волей и своим мнением, должен смотреть на все глазами другого, любить все, что любит другой. Могу представить, какова становится эта мука, когда супруги ненавидят друг друга, но какой же это источник счастья, когда покоряешься тому, кого любишь! Поверь, до того, как я соединилась с Владимиром, у меня, как и у тебя, прежде было весьма печальное представление о браке, но теперь оно изменилось. Я каждодневно пребываю в любви, которая не только сопровождает меня повсюду — на приемах и дома, но и растет во мне ежечасно, и ее биение я все более отчетливо в себе слышу с каждым днем…»

Ближе к родам Владимир настоял на отъезде Анны в Петербург, а вскоре и сам примчался туда, чтобы принять из рук Варвары сына — очаровательного малыша, которого окрестили Иваном в честь старого барона Корфа. И с того момента им пришлось начать жить на два дома — большую часть года Владимир проводил на службе в Париже, вспомнив свой непритязательный армейский быт и переехав в квартиру подешевле, и постоянно получал от Киселева поручения в столицу: поверенный в делах доверял ему больше, чем кому-либо другому. Возможно, Корф не годился в дипломаты и порой бывал не к месту горяч, но был, безусловно, честен, порядочен и беспредельно обожал жену и маленького сына.