«Дорогие мои Катенька и Ванечка! Сердце мое разрывается, измученное терзаниями о том, что принуждены вы нынче считаться в глазах окружающих сиротами при живых и бесконечно преданных вам родителях. Простите, что нет меня рядом с вами. Любите папеньку своего, хотя и оторван он от вас судьбой, по какому — в толк не приму — умыслу наславшей нам испытание на верность друг другу. Знайте и помните, что всегда вы в душе и в сердце несчастной от разлуки матери вашей, остающейся в эти дни на чужбине — по своей воле и вместе с тем под давлением обстоятельств, ведущих меня по следу вашего без вести пропавшего родителя. Нежно, хотя и мысленно целуя и обнимая вас, хочу, чтобы вы, как и я, не сомневались, — Владимир Иванович жив, и мы непременно вернемся домой вместе с ним. Ибо нет ничего для нас дороже, чем вы — наши кровиночки, милые деточки мои…»

Перо, до того момента исправно выводившее крупные каллиграфические буквы, вдруг чиркнуло по бумаге, слегка надрезав ее. Красивые ногти ухоженных рук неприятно и для слуха болезненно скребнули по нагретому от тепла пальцев опаловому стержню ручки. И непрошеная солоноватая слеза беспрепятственно капнула прямо на только что написанные строки, размыв несколько слов в конце предложения.

Анна на мгновение задержала дыхание, останавливая предательски подбиравшийся к горлу комок рыдания, сдерживаемого лишь невероятным усилием воли. Потом аккуратно положила ручку в специальную канавку на письменном приборе, сделанном из литой бронзы в виде постамента для крылатого льва, в чрево которого была вмонтирована чернильница, и торопливо вытянула из-под манжета тонкий белый батистовый платочек с монограммой — утереть слезы. Затем она глубоко вздохнула и плавным, неспешным жестом, хотя и с явным сожалением, отодвинула в сторону едва начатое письмо. Его следовало переписать: Анна не хотела, чтобы дети увидели знак ее слабости — естественной, но опасной. Она понимала, что не имеет права не только быть — даже казаться таковой: беспомощной и одинокой.