Откуда-то вдруг у нее появилась усидчивость, сосредоточенность в движениях и взгляде. Анну поразила приобретенная Соней манера рисования — решительная, быстрая, но при этом — какими емкими были жесты, какими точными — штрихи угольного карандаша, которым Соня делала эти минутные, уличные зарисовки! Как верно схватывала она детали и настроение — Анна сразу же узнала себя в скорбящей по чему-то уходящему фигурке, присевшей отдохнуть на невысокий парапет на набережной. И Анне сделалось страшно — она словно увидела себя со стороны: вечная странница, за переменою мест утратившая смысл переездов и связь с тем, что грело и поддерживало ее в пути: родными местами, родными душами.

И в Санникове, так заботливо и нежно оберегавшем Соню от неосторожных движений в направлении моря, Анна тоже узнала себя — и он следовал за чем-то нереальным, ускользающим. Видел то, что хотел видеть, и находил лишь то, что мог найти, — отражение своих иллюзий и несбыточных надежд…

Россия встретила ее весной, разогревшейся перед подступающим летом, и Анна поняла, как истосковалась по этим пейзажам, по воздуху — другому, пьянящую сладость которого может понять, только родившийся здесь и здесь живущий. Ее слух, надорванный неумолкающим и страстным гомоном экзотических портовых городов и шумом баталий, на миг утратил было способность воспринимать и оценивать звуки, но потом она с забытой ясностью ощутила многоголосие особой российской тишины. Вспомнила эту отечественную особенность, о которую разбивались и свои бунты, и иноземные нашествия: огромное, простиравшееся за средней полосой пространство рассеивало громы и распыляло грозы, успокаивая любую стихию — природную или человеческую.

Конечно, ее спутники были предельно корректны и не докучали Анне утомительными разговорами, но она с видимым и приятным для них удовольствием присутствовала при довольно бурных обсуждениях минувших дел и ожидаемых поворотов событий, но в детали не вдавалась. Анна просто слушала родную речь, словно заново привыкала к ней и училась быть самой собой. Ей больше не надо было притворяться и примерять на себя чуждые имена и биографические сюжеты, она чувствовала себя своей в своем кругу и в молчании черпала внутри самой себя силы, чтобы предстать перед детьми собранной и уверенной.