— Я хотел сказать комплимент, — проговорил Грейсон, и четыре пары сердитых глаз уставились на него.
Свет упал на Софи, и он впервые заметил, что выглядит она усталой и обеспокоенной, словно провела бессонную ночь. Неожиданно его это встревожило.
Она вздохнула, словно справившись со своим огорчением, потом кивнула.
— Благодарю вас, но слушатель ни в коей мере не должен чувствовать, скольких усилий стоит музыканту исполнение. Слушатель может понимать, что произведение сложное, но музыкант должен играть так, чтобы музыка лилась как бы сама по себе, — объяснила она.
Она отставила виолончель в сторону, положив смычок на маленький столик красного дерева — длинную, тонкую полоску с белой канифолью, выделяющуюся на поверхности стола, как мел.
— Вы должны только воспринимать звук и чувствовать то, что он заставляет вас почувствовать. Понимаете? — Прежде чем он успел ответить, она опять заговорила.
— И кроме того, понимаете ли вы, что вам следовало бы постучать? — спросила она, вызывающе подняв изящную бровь.
Грейсон сдержал смешок, радуясь, что настроение у него улучшается. Она была красива, хотя и дерзка, как всегда.
Он прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди.
— Во-первых, я стучал, а во-вторых, вряд ли это обязательно, потому что в конце концов это мой дом.
Софи взяла чашку с чаем, протянутую ей Маргарет.
— Значит, вы все еще это утверждаете? Я давно жду, когда же вы затопаете ногами, как трехлетний ребенок, и швырнете в меня чем-нибудь.
Все засмеялись. Грейсон молча смотрел на нее, не желая поддаваться соблазну, а она сидела в кресле, подобрав под себя ноги и глядя на него поверх чашки, точно прелестная маленькая нимфа.
Затем он сказал:
— Вчера ночью я побывал у вашего отца.
— Для чего? Чтобы поболтать? — язвительно спросила она.
Он нахмурился.