Эдмунд не обратил внимания на его сарказм:
– Мы с ней заключили определенного рода сделку.
Он принялся объяснять Джастину, чт это была за сделка, заставляя себя выдерживать презрительный взгляд холодных серых глаз:
– Эриел было четырнадцать лет, когда я отправил ее в школу. Сейчас ей шестнадцать. Ее отец был моим арендатором. В прошлом году он окончательно спился и умер. – Эдмунд с трудом вобрал в грудь глоток воздуха, потом со свистом выдохнул его. – Предоставляю тебе решить, что с ней делать.
Джастин продолжал смотреть на письмо, должно быть, первое из многих, что написала девушка. Бумага была помечена просто: «Торнтонская школа для девушек».
Лорду Эдмунду Россу, графу Гревиллу
Дорогой лорд Гревилл!
Шлю вам самые добрые пожелания. Так как это моя первая попытка написать письмо, надеюсь, вы простите мои ошибки. Я бы написала вам раньше, но только сейчас научилась писать в такой степени, чтобы осмелиться сделать это. Отныне я буду писать вам по крайней мере раз в неделю. Каждый раз я буду брать в руки перо и сообщать вам о своих успехах.
Джастин дочитал письмо и возвратил его отцу. Эдмунд изучал его лицо, но так и не мог понять, о чем думает сын.
– Что ты предпримешь? – спросил он.
Джастин ответил небрежным пожатием плеч, и жест этот был повторением привычного жеста самого графа. Одет он был в черную куртку и темно-серые бриджи, и его ослепительно белая рубашка резко контрастировала со смуглой кожей.
– Вы дали слово. Если я действительно граф, то должен уважать ваши обязательства.
Эдмунд кивнул. Он устроился поудобнее на подушках. Бессознательно его рука потянулась к стопке писем. Он перечитывал каждое не менее полудюжины раз.
Он не видел девушку более двух лет и так никогда по-настоящему и не узнал ее. И все же чувствовал какую-то необъяснимую близость с ней. Как случилось, что Эриел Саммерс заняла столь важное место в его жизни? Неужели он привязался к ней? Он знал, что причина в ее письмах. Каждую неделю он с нетерпением ожидал письма от нее. Он ни разу не ответил ни на одно, потому что не имел ни малейшего понятия, о чем писать. А по мере того как болезнь его становилась все тяжелее и серьезнее, эти письма все больше освещали, как последний луч солнца, его тусклую и печальную жизнь.