В этом доме жила история и витали призраки прошлого.

Неудивительно, подумала Николь, что брат любит его больше всего на свете.

Она часто говорила ему смеясь:

— Твоя жена, если ты когда-нибудь женишься, будет отчаянно ревновать тебя к Кингз-Кип.

— Это мое! — отвечал он упрямо. — Мое, и никто у меня его не отнимет!

Он говорил так с тех самых пор, как был еще совсем маленьким мальчиком.

И все же сейчас Николь не могла без содрогания вспоминать о том, что именно он сделал ради того, чтобы сохранить Кингз-Кип.

Она с тревогой гадала, что сообщит ей брат, когда вернется.

— Так больше продолжаться не может! — И произнесла она вслух.

При этом Николь посмотрела на дом — ее слова, по существу, были молитвой, которую она вознесла матери.

Николь надеялась, что мать лучше, чем отец, поймет, насколько опасно поведение ее сына.

Во всяком случае, она способна была понять.

Для Джимми было сущим мучением наблюдать, как разваливается Кингз-Кип, но ему не хватало денег, чтобы восстановить его прежнюю красоту и совершенство.

Сэр Джеймс Танкомб был десятым баронетом и чрезвычайно гордился своим происхождением.

Николь часто казалось, что, если бы у Джеймса отняли Кингз-Кип, он умер бы от разрыва сердца.

У них было очень немного слуг, и Николь приходилось помогать им с утра и до вечера.

Орлиный глаз Джеймса способен был разглядеть малейшую пылинку, побитую полировку на мебели, крошечную дырочку на роскошных старинных гобеленах.

Любое повреждение причиняло ему такую же боль, как рана на собственном теле.

Сегодня утром Николь тщательно осмотрела все комнаты, чтобы удостовериться, что он не отыщет никаких изъянов.

Она хорошо помнила страдание в его глазах, когда год назад обвалился потолок в одной из спален.

После этого им пришлось жить почти впроголодь, чтобы выкроить деньги на ремонт.

И тогда Джимми, как она называла своего брата, сказал: