Сэр Гораций уселся в кресло с подлокотниками в виде крыльев рядом с леди Лэмберн, Камилла устроилась на низкой скамеечке лицом к ним.

– Расскажи мне, папа, – взмолилась она, – я больше не в состоянии ждать.

– Я тоже, – вмешалась леди Лэмберн. – Ты, Гораций, не знаешь, что значит для меня снова увидеть улыбку на твоем лице. Ты уезжал совершенно несчастным, седым стариком, а вернулся и внешне и по голосу таким же молодым, как твой сын.

– Именно так я себя чувствую, – ответил ей сэр Гораций.

– Но, может, ты нам скажешь почему? – напомнила Камилла.

Сэр Гораций откинулся в кресле и откашлялся.

– Ты помнишь, Камилла, как я часто рассказывал тебе о Мелденштейне?

– Конечно, – ответила Камилла, – и княгиня, моя крестная мама, никогда не забывала о моем дне рождения с тех пор, когда я была еще ребенком. В прошлом году она прислала мне восхитительную кружевную накидку, словно специально сделанную для того, чтобы носить ее в Опере, но, к сожалению, у меня не было возможности посещать ее.

– Теперь все переменилось, – сказал сэр Гораций. – Тебе, мое дитя, понадобится эта твоя накидка, а может, и гораздо более роскошная.

– Почему? Что ты имеешь в виду? – заволновалась Камилла.

– Я начну с самого начала, – произнес сэр Гораций, но умолк, так как открылась дверь.

В комнату с подносом вошел лакей ростом более шести футов, в бордовой ливрее с отполированными до блеска пуговицами.

– Я думал, сэр, что после путешествия вы пожелаете бокал вина, – почтительно проговорил он.

– Благодарю, Джеймс, – ответил сэр Гораций и, повернувшись к леди Лэмберн, сказал: – Дорогая, это Джеймс. Я уже предупредил его, что некоторое время мы будем испытывать недостаток слуг в доме, но постепенно все так долго остававшиеся свободными места будут заполнены.

Лакей поставил поднос с графином около сэра Горация, наполнил бокал и, поклонившись сначала леди Лэмберн, а потом Камилле, удалился.