Он похотливо хмыкнул, вспомнив, как ее любопытный и в то же время невинный взгляд вызвал жар в его чреслах. Впервые он стал предметом восторженного поклонения, и новое ощущение было приятным. Естественно, он овладел ею. Как он мог поступить иначе?

Она оказалась чрезвычайно беспечной для благовоспитанной девушки. Не протестовала, когда он увлек ее прочь от семьи и друзей. Создавалось впечатление, будто она горит желанием упасть в его объятия и с не меньшим энтузиазмом готова распрощаться с девственностью. Его нельзя обвинять в совращении. Ей хотелось узнать, до какой степени он порочен. Ну а он зарылся в ее золотисто-рыжую копну и показал ей!

— Беременна! — с презрением процедил он.

Дочь ирландского писаки!

Невозможно, чтобы она забеременела от него. Наверное, переспала с дюжиной ирландских фермеров, узнав от него, как это делается. А когда обнаружила, что беременна, то решила повесить отцовство на него, титулованного англичанина.

— Черт, да это невероятно!

Он взял трубку с опиумом — к нему он пристрастился за годы пребывания в Индии — и затянулся. Его взгляд упал на саблю, которую он точил для предстоящего сражения. Только в горячей схватке он становился самим собой и чувствовал полноту жизни. Запах пороха и крики солдат придавали его существованию особую остроту. Больше ничто не могло сравниться с этим ощущением. Ожидание опасности, возможность смерти — вот ради чего он жил.

Англичане сражались у Катре-Бра и Лини, а их подразделение бездействовало. Веллингтон берег свою кавалерию для прямого удара по войскам Наполеона. Второй драгунский полк, который прозвали «серым» из-за его великолепных серых коней, рвался в бой. И он тоже рвался в бой.

Эррол отложил трубку. Нет, сегодня он не будет избавляться от нетерпения. Завтра — о, пусть это случится завтра! — он будет драться.