Затем он оставил ее, чтобы сходить в свою мастерскую и приготовить снадобье.

Он держал ее в состоянии легкого транса, пока ухаживал за ней, поскольку не хотел видеть всех этих девичьих ужимок, которые могли вызвать его прикосновения. Боже, сколько времени прошло с тех пор, когда он прикасался к женщине, плоть к плоти.

Во снах она была под ним, тело ее страстно желало его. Он целовал ее и чувствовал, как она отдавалась и выгибалась, поднималась и опускалась. И тело его жаждало ее.

Теперь она была здесь, и ее прекрасная кожа была вся в синяках. Теперь она была здесь, и не знала почему. Не узнавала его.

Отчаяние и желание охватили его.

— Леди, кто ты?

— Кейлин Бреннан.

— Откуда ты?

— Из Бостона.

— Это в Америке?

— Да. — Она улыбнулась. — Это в Америке.

— Почему ты здесь?

— Я не знаю. А где это «здесь»?

— Нигде.

— Совсем нигде?

Он протянул руку, прикоснулся к ее щеке.

— Почему вы печальны?

— Кейлин. — Измученный, он схватил ее за руку, прижался губами к ее ладони. — Они послали тебя ко мне, чтобы я снова познал радость — только затем, чтобы потерять ее?

— Кто — «они»?

Он поднял голову, ощутив ярость. Отступил, отвернулся и стал смотреть на огонь.

Он мог погрузить ее в более глубокий сон, в царство сновидений. И там бы она вспомнила, что это было, узнала бы то, что уже испытала. И рассказала бы ему. Но если ничего не получится, он этого не перенесет. Не сможет перенести, оставшись в здравом уме. Он вздохнул.

У меня впереди моя неделя. И женщина станет моей до того, как эта неделя истечет. От этого я не откажусь. От этого я не отрекусь. Этим вам меня не сломать. Даже с ее помощью.

Он снова взглянул на Кейлин, вновь обретя твердость и решимость.

Эти семь дней и семь ночей — мои, и она — тоже. Что остается до последнего удара последней ночи, то остается. Таков закон. Сейчас она моя.