Маленький ночной зверек тенью промелькнул у подножия огромного эвкалипта. Солнце начинало припекать, над дальними горами, заключившими Кёнигсхаус в свои каменные объятия, появились первые коршуны и ястребы.

Это моя земля.

Джон как будто заново увидел прекрасный старый дом в окружении хозяйственных построек, выстроившиеся в ряд конюшни, образующие внутренний двор. Он, как во сне, обошел дом кругом и остановился у фронтона.

Теперь вся ферма лежала перед ним как на ладони. Вдали, за пологими склонами буша, открывался водопой, ухоженная дорога, обсаженная любимыми мамиными розами и пальмами, вела к шоссе. Джон окинул взглядом дома пастухов, здание конторы, дом для гостей, где сейчас спали Бен и Джина.

Джина…

Но даже радостно-тревожное воспоминание о ней не могло отвлечь Джона от терзавших его мыслей.

Кёнигсхаус мой. Он всю жизнь обещал его мне. Он всегда говорил, что он будет моим, он обещал мне. А теперь собирается лишить меня всего. Как он может?

В доме для гостей тихо приоткрылась дверь, стройная фигурка в белом спустилась по ступенькам и решительно направилась по траве в его сторону. Джина! Он лишился дара речи. Видимо, пока она шла, его робость передалась и ей. Они неловко поздоровались, она опустила глаза.

– Я увидела тебя из окна, – произнесла наконец девушка, нервно сплетая и расплетая длинные, изящные, золотисто-смуглые пальцы. – Я не спала. Я всегда рано просыпаюсь.

Повисло напряженное молчание.

– Ты не хочешь присесть? – отчаянно предложил Джон.

Молодые люди устроились рядышком на каменных ступенях парадного крыльца. Теперь, когда они могли не смотреть друг на друга, им стало значительно легче.

– Я хотела сказать, – осторожно начала Джина, подавляя желание посмотреть на юношу искоса, чтобы он смог оценить ее большие прозрачные глаза, – что понимаю, какой ужасный сюрприз тебе вчера преподнесли. Эта продажа Кёнигсхауса, которую готовит сейчас мой отец, кажется мне слишком поспешной. Я не понимаю, что случилось.