Женская половина населения Территории, особенно юные девушки, смотрели на хорошо сложенного, сильного юношу, прирожденного наездника совсем другими глазами. Они видели мягкость, присущую его мечтательной натуре, и чувствительность, о которой даже не подозревали те, кто замечал лишь его тело, как у взрослого мужчины, припорошенные пылью светлые волосы, спокойные голубые глаза и радостную улыбку.

Аборигенов привлекала в Джоне именно мягкость, а никак не упорство, унаследованное им от отца. И потом Джон был первым Кёнигом, учившимся в школе в поселке аборигенов вместе с остальными детьми с фермы; и теперь с теми, кто работал с ним бок о бок, его связывали узы дружбы, окрепшие за долгие годы бесконечного австралийского лета. Да, они чувствовали Джона. Они чувствовали его всем сердцем.

И ее, Элен, они тоже чувствовали. Она ведь тоже родилась на этой земле, обыкновенная девушка, трудившаяся на соседней ферме, чтобы заработать себе па жизнь, пока Филипп Кёниг не решил взять ее, молодую и застенчивую, восемнадцати лет от роду, себе в жены. И вот уже двадцать пять лет она живет здесь и верой и правдой служит Филиппу и Кёнигсхаусу.

Любой женщине пришлось бы посвятить этому всю жизнь, напомнила себе Элен то ли с неудовольствием, то ли с сожалением. Зеленый оазис среди пустыни был не просто поместьем, это был небольшой поселок. Кроме просторного старого дома в колониальном стиле, где поколение за поколением рождались, боролись и умирали Кёниги, на ферме были еще дома скотоводов и аборигенов, здание конторы, из которой Филипп управлял филиалами своей фирмы, конюшни с его знаменитыми племенными скакунами, обладателями многих призов, и, конечно же, каменная часовня; первый из Кёнигов, ревностный лютеранин, воздвиг ее, как только построил для себя дом с земляной крышей.